Я не люблю лето. Точнее, я, конечно, люблю каникулы, водку и свободу, но мне достаточно ровно двух недель, чтобы насладиться морем, солнцем и жарой. Постоянно слышу от друзей, что они «мечтали бы иметь домик на море» и думаю о том, что я смогла бы всю жизнь прожить в горах.
Я люблю закутаться в тридцать три одеяла и пить горячий чай, наблюдая, как снежинки хлопьями покрывают землю. Я обожаю снег и не воспринимаю море. Люблю заледеневшие и заснеженные вершины. Люблю крепкие красные вина и деревянные шале, камины и запах свежесваренного глинтвейна. Я все еще верю в чудеса под Новый год и повесила бы плакат Санта Клауса себе на стену. Может, в прошлой жизни я была эскимосом?
А после последнего Нового года я и подавно живу только мыслями о предстоящих зимних каникулах. Я представляла их себе, даже окунаясь в первый раз в топленомолочное море. И к моему громадному сожалению, я, наверное, никогда не смогу выразить словами всё, что испытала прошлым декабрем и что ни на час не покидало мои мысли даже на Лазурном побережье.
В тот вечер Аня пинками выталкивала меня из дома: я была слабо подвижна и не способна осуществлять цепочки запрограммированных действий самостоятельно. Последние несколько пропитанных алкоголем дней, а точнее бессонных ночей, превратили меня амебу. Единственное, о чем я мечтала – моя теплая постель с мягким одеялом в нашем уютном деревянном шале...
Но Аня стояла на своем. Ее тоже, казалось, клеем приклеило к стулу, но она с нечеловеческой силой неизвестного происхождения тащила меня за посиневшую от холода руку в Микки’c, приговаривая, что в канун Рождества только моя бабушка сидит дома, что нобходимо срочно растрясти внушительный ужин, да и вообще, для того, чтобы послушать музыку, совершенно необязательно выпивать.
Я мелкими шажками утрамбовывала падающие снежинки и гадала, почему на Рождество и на Новый год всегда идет снег. Через несколько дней приедет Даниэль и жизнь вернется в спокойное и привычное русло: закончатся наши гулянки до 4 утра с последующим после них пробуждением в 9, резким подъемом и просекко на склоне. Так и быть, думала я, последние дни нужно отгулять до конца.
На входе какая-то невнятная длинноволосая селедка с губами цвета младенческой крови чуть не прибила меня двустворчатой дверью. Я осторожно протиснулась мимо очереди в гардероб, сохраняя тайную надежду слинять из этого заведения через четверть часа. Аня, решив усмирить мои предательские настроения, молниеносными прыжками гепарда достигла бара и с улыбкой чеширского кота поставила передо мной водку с редбуллом, «для поднятия тонуса и интереса к жизни», одну на двоих, еще пока только одну на двоих.
Я действительно никогда не верила в магическую силу энергетиков и списывала их эффекты на всесильность маркетинга и рекламы, но через несколько глотков я начала даже пританцовывать, пусть все еще подпирая стену. Музыка гремела, бармен альбиносного вида в красном рождественском колпаке, узрев наше появление, начал коршуном наматывать круги вокруг, каждый раз останавливаясь и напоминая мне, что я такая bella, что словами и не опишешь. Аня вылавливала горячие взгляды из толпы и отвечала на них воздушными поцелуями жены президента.
Большинство людей казались знакомыми. Еще бы, мы появлялись тут вот уже третью ночь подряд. Я старалась демонстрировать окружающим всю свою индиферентность и слабую предрасположенность к общению, периодически утыкаясь в телефон. Настрочив длинное сообщение Катерине, что осталась еще на неделю в Милане, я подняла глаза и вдруг проснулась окончательно: как будто прожектором специально для меня из всей толпы осветили светлую макушку и пару хитрых глаз. Меня даже залихорадило: лицо казалось таким знакомым, как будто мы знали друг друга всю жизнь. Я не могла не смотреть в его сторону. Мой мозг выстреливал в космос миллион вопросов автоматной очередью: откуда он, где мы могли встречаться, он смотрит на меня, потому что я ему нравлюсь или потому что он увидел, что я на него смотрю?
Неожиданно появился знакомый шеф-повар ресторана, где мы ужинали тем вечером, принес еще водки с энергетиком, подпер стенку рядом со мной и начал осторожно раскрывать тему моего телефонного номера. Я была не в состоянии проявлять глубокую мозговую активность, поэтому железным голосом киборга отчеканила одну за одной цифры своего номера, и даже помогла их ему записать, чтобы только он ни о чем больше не спрашивал. Аня, наблюдавшая за всем происходящим со стороны, не вытерпев, схватила меня за шкирку, резко повернула лицом к бару (где стоял новоиспеченый предмет моих воздыханий) и легким пинком отправила за самбукой.
Мне хотелось провалиться сквозь деревянный пол: он как кобра своими глазищами отслеживал каждое мое движение, каждый шаг, каждый вдох-выдох.
Я отвернулась к бару, мысленно вознесла руки к небу и пообещала себе тридцать три раза, что, как только возьму Ане самбуку, пулей смоюсь из этого адского места, запрусь в комнате, залезу под одеяло с головой и буду все оставшиеся дни ждать Даниэля, не выходя из дома...
Но было уже поздно.
«Прошу прощения...» - раздалось откуда-то сбоку.
Я побелела от ужаса: «А, что?»
«Мой друг-идиот влюбился в тебя по уши и боится подойти познакомиться... Вон он, справа»
Я прокляла всю человеческую цивилизацию и медленно, с паническим ужасом в глазах, повернула голову по направлению указательного пальца самоназванной свахи. Да, это был он. В двух метрах от меня, с нелепой улыбкой, уткнувшись глазками в пол.
В баре я взяла не только самбуку Ане, но и двойную порцию горячительного себе, для успокоения взвинченных нервов, чтобы никто не понял, что еще один взгляд – и меня сейчас разорвет на куски, как хомяка.
«Очень приятно,» - улыбаюсь, протягивая дрожащую руку, - «Элена».
«Симоне,» - говорит, - «ты такая красивая, что у меня слов нет».
«Да ладно тебе! Но все равно спасибо..».
Я с детства не умею смотреть людям в глаза, мне кажется, что они могут высосать из меня душу. Нет, конечно, маме с папой в глаза я смотрю легко, и близким, и хорошим знакомым тоже, но вот в таких ситуациях они у меня сами произвольно падают на пол почти что со стуком.
А дальше меня уносило в непонятную даль неведомым вихрем, засасывало в воронку бешеным водоворотом. Мы где-то час сидели вдвоем в закрытой для посетителей зоне бара, смотрели друг на друга и пытались беспечно болтать. Беспечно это делать не получалось, потому что у меня сердце уже выпригивало из груди, а он начал нервно и очень манерно кусать нижнюю губу.
Мои «я на первом свидании не целуюсь» были залиты еще двумя коктейлями и молниеносно доставлены на единственную местную дискотеку. Судя по тому, как двигалась по синусоиде его машина, и как ее заносило в каждый обрыв, он либо сильно нервничал, либо крепко выпил. Теперь уже мне кажется, что и то, и другое. Меня активно зазывали домой: посмотреть на коллекцию бабочек, поигать в приставку, посмотреть кино, выпить граппы, просто так проснуться вместе (разумеется, в одежде), покушать мармеладок, ну и еще десяток провокаций, которым я, должно быть, просто не могла не поддаться.
Я смеялась, целовала его на глазах у всего города, совершенно не задумываясь о последствиях, водила хороводы с Аннушкой и даже пела российский гимн. Мы приклеились друг к другу руками, ногами и глазами, и разорвать нас в разные стороны за весь вечер не удалось никому. Мимо проплывали знакомые еще с прошлого года лица местных жителей, крутились огни, летали блестки... Но я ничего вокруг не замечала.
Никогда в жизни ни один мужчина с таким наглым маниакальным упорством не призавался мне при первой встрече в вечной любви с первого взгляда и не пророчил нам совместного благополучного будущего, не пытался затащить меня такими заведомо идиотскими доводами к себе домой и, просверливая меня насквозь своими лучистыми и ясными глазами, без тени стыда, не уверял меня в чистоте своих намерений. И в то же время, в его взгляде читалось нечто гораздо большее, чем примитивные инстинкты спрыгнувшего с пальмы аборигена. И какую бы нелепость он ни произносил, глаза его оставались очень добрыми, доверительными и глубокими.
Именно это непонятное противоречие заставило меня согласиться встретиться с ним на следующий день, едва только я проснулась в своей постели и продрала глаза, увидев на телефоне десяток новых сообщений. Наверное, из всех моих многочисленных ошибок именно эта стала роковой.
Как говорит мой хороший друг Ющенко, смесь умопомрочительных запахов перегара, табака и пота – это актак. Актак, говорит Ющенко, и ты не чудак.
Распахнув глаза в раннем утреннем часу, я тут же села на кровати и схватилась за голову. Не от боли и не с похмелья, нет, - пили мы накануне не так сильно, хоть и ощутимо. В моей голове начали вырисовываться сначала силуэты, а потом живые картины вчерашнего вечера, крутиться-вертеться брауновским движением по потолку, стукаясь друг о друга и падая мне на нос. Я ясно осознала, что же вчера произошло и чем это мне грозит. Точнее это я сейчас так говорю. В тот момент я в припадке схватилась за телефон и судорожно начала перечитывать все вчерашние сообщения. Аня смеялась. Громко и с расстановкой.
Глядя в зеркало в ванной я пыталась смыть с себя следы вчерашнего помутнения рассудка и макияжа. Вода шипела в кране и обжигала пальцы, поднимаясь паром по зеркалу вверх. Из коренных жителей Ливиньо меня знают в лицо если не все, то очень многие. Какими бы внешними данными от природы я ни была наделена, светловолосые итальяноговорящие русские девушки в Италии – редкость, хоть и приятная. Через два дня приезает Даниэль, в мою семью, знакомиться с моими родителями, отмечать новогодние праздники вместе. Ливиньо – типичный итальянский маленький городок, где все знают друг друга, с жаром обсуждают, здороваются на улицах, сплетничают за спиной. В первый день приезда я случайно столкнулась на улице с одним из менеджеров местного ресторана – на следующий день о моем приезде знали все.
Что уж теперь говорить обо всех близлежащих заведениях на нашей улице, где с утра пораньше каждый продавец кур грилль и бензозаправщик с жаром обсуждает события минувшей ночи.
Но обо всем этом как следует поразмыслить я не успела. У меня забренчал телефон, на дисплее высветилось имя, естественно, записанное с ошибкой. Аня захихикала из комнаты и настойчиво потребовала чай. После трех отчетливых потугов спустить трубку в унитаз, я все-таки ответила. Манерный голос с отвратительной бергамаской манерой растягивать гласные пожелал мне доброго утра и сообщил, что он уже в центре и ожидает запланированной со вчера встречи. Сопротивляться было бесполезно. Во-первых, потому что после вчерашнего делать уже нечего, во-вторых, потому что рождество, в-третьих, потому что хотелось посмотреть в глаза тому мужчине, что вчера обнимал меня за талию и, не краснея, втирал мне про любовь длиною в жизнь, про детишек-двойняшек и про приставку Playstation у него в номере.
Выпив наскоро зеленый чай с апельсином и зажевав бережно оставленные мамой кексы с лесными ягодами на завтрак, я похлопала себя по щекам, накрасилась, как сумела, натянула джинсы, растолкала Аню, руководствуясь тем, что если б не она, то спала бы я себе спокойно вчера дома и не знала проблем, и выпихнула нас обеих из дома.
Утро как всегда было неописуемо красивым. Солнце в Ливиньо светит всегда, вне зависимости от температуры, настроения и осадков. Мы пересекали поле, глядя на искуственные очертания гор, на переливающийся под ногами снег, на закоченевших лошадей, на хитрое солнце, что улыбалось нам из каждого окна, на ледяные фигуры, возвышавшиеся посреди этого снежного царства. Мы смеялись и толкали друг друга в сугробы, то ли потому что нам было просто хорошо дышать этим горным воздухом, то ли потому что алкоголь еще не до конца выветрился из крови, то ли потому что среди этих гигантских заснеженных глыб весь мир казался одной большой шуткой. Позвонил Даниэль, и я пожелала ему доброго утра и счастливого Рождества. Мои волосы были в снегу, мои пальцы окоченели, мое сердце с каждым шагом билось все сильнее.
Оказавшись в назначенном месте и в ужасе оглянувшись по сторонам, я, стараясь изо всех сил сохранять внешнее спокойствие, вещала Анне про медведей Гризли, про снежных крабиков и про рождественские песнопения.
Он выполз из-за угла неровной походкой, прячась, как и мы, солнечными очками в пол-лица. Я поспешно отвернулась, но убежать не успела. Он вежливо поздоровался, улыбнулся, и мы все вместе засеменили по главной улице вглубь города. Я без перерыва повествовала о том, как же нам плохо этим солнечным рождественским утром, о сноуборде, на котором я сегодня впервые за весь отдых не поехала кататься, о каждой знакомой физиономии, что я видела в окне.
Мы остановились в баре у подъемника, где я завтракала каждый день в прошлом году, сели за столик с видом на детский парк с психоделическими кроликами и мухоморами посреди белоснежных склонов. Мы заказали с Аней по просекко, он долго богохульствовал с широко распахнутыми глазами, но в итоге последовал нашему примеру. Мои часы показывали одиннадцать утра. В течение получаса мы живо обсуждали футбол, южан и прочие политические штучки, заливая это холодным шампанским вперемешку с горячим бомбардино.
Я уже было совсем расслабилась и решила, что опасность меня миновала, как он, воспользовавшись минутным отсутствием Анны, схватил меня за руку и заявил, что никогда в жизни не был настолько верен своим словам. Он тататорил без умолку о том, что в жизни бывает достаточно одного взгляда, чтобы сломать все прежние реалии, что я и понятия не имею о том, что он в состоянии испытывать, что происходило в его жизни ранее. Если бы он был чуть более придурковатый, как Даниэль, точно бы закрыл глаза, замычал, как дегенеративный медиум, и нащупал бы у меня над головой нимб для полноты картины.
И вот так вот мы просидели все рождество, перемещаясь из одного бара в другой, пробуя местные национальные напитки.
Потом Аня пошла спать. Я уснула у нее на плече, глядя на деревянные узоры на потолке. Мимо окна пролетали одинокие снежинки. Завернутая в полотенце, я пыталась признаться самой себе во всей нелепости происходящего... и не могла.
Ровно через сорок минут зазвонил телефон. Я лихорадочно схватила трубку, стараясь придать максимальное спокойствие и адекватность своему голосу.
Пицца с вином. Звучит, наверное, не так романтично, как оно было на самом деле. Заледеневшие нос и уши.
Мы не отходили друг от друга до самого победного конца – до того утра, что уехала Аня и должен был приехать Даня. С кольцом. Никогда не забуду этого утра. Я рыдала навзрыд, сажая Аню в автобус, а затем лежа на маминой кровати, пока папа пошел кататься. Я рыдала целый день напролет и каждую последующую ночь. Я рыдала, глядя на Даню, приканчивающего бутылку граппы из горла, прекрасно все понимающего и собирающего чемодан. Я рыдала в туалете на Новый Год, ненавидя себя за то, что мне надо возвращаться за стол к родителям, крестным и своему мужчине.
Я рыдала, когда в последнюю ночь Он приехал попрощаться со мной на несколько минут (к нему тоже приехала девушка, и он не мог задерживаться). Рыдала, пока поднималась по ступенькам к себе домой в Милане.
Снег был незаменимым атрибутом наших встреч. В первый раз, когда он приехал, мы гуляли по Брере, пили вино у меня дома, слушали музыку и занимались любовью. А Милан как по заказу засыпало снегом. Если мы не едем в горы, горы идут к нам. Именно в этот день в северной столице Италии был зафиксирован самый высокий уровень осадков за последние годы. В городе царила паника. Дети не ходили в школы, офисы закрывались. Некоторые даже не могли примитивно выйти из дома.
Мы встречались с нерегулярной периодичностью в течение вчего этого года. У каждого из нас была своя жизнь, свои заботы и ценности. Но я готова поклясться, что каждый раз, оказываясь вместе, мы вместе забывали обо всех внешних факторах, наслаждаясь той самой минутой нашей встречи.
Кажется, эта глупая история длится уже слишком долго. Я успела уже азочароваться в ней огромное количество раз и снова пережить ту самую нашу первую встречу. И несмотря на принятое мной решение не видеться больше, я не могу дождаться зимы, снежинок и Нового года.
А вы верите в чудеса под Новый год?
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
